Байбаюш и Паганини
Полная луна величественно плыла по высокому чернично-чернильному небосводу осенней Италии. Мягкий свет разливался по крышам маленького городка, уютно спрятавшегося в тосканской долине.
Под одной из этих крыш ютилась крошечная комнатушка с низким потолком и единственным перекошенным окошком. Лунный диск заглядывал внутрь и игриво отражался в небольшом потрескавшемся зеркале на стене. Сквозь прорехи в черепичной крыше мерцали звёздные искорки. Они, как могли, помогали луне и её зеркальному двойнику освещать скудное пространство комнаты.
Хозяин комнаты— Никколо Паганини сидел на колченогом табурете и был погружен в мрачные размышления.
Никколо едва исполнилось двадцать лет. Слава еще не нашла его. А он, как ему казалось, еще не нашел себя, хотя очень старался.
Паганини твердо верил в свою гениальность, блестящее будущее и всеобщее признание своего таланта, предсказанные ему сеньором Крейцером еще несколько лет назад, но до сих пор результата не видел.
Играл он прекрасно, даже блестяще, но ни славы, ни денег, ни внутреннего удовлетворения это до сих пор не принесло.
Даже собственной хорошей скрипки у него пока не было — на коленях Паганини лежала старая скрипка. Сколько он себя помнил, она была с ним всегда — потёртая и упрямая, с нервной трещинкой на корпусе. Вот уже сколько времени он истязал и ее и себя. Это был постоянный поиск идеального звука, композиции и гармонии.
Искомый звук не шел, и постоянно ускользал. Глупо было бы винить кусок дерева в своих неудачах, и Никколо упорно искал причину в себе.
Последние месяцы он настойчиво и безуспешно пытался написать что-то свое. Что-то такое, что заставило бы его наставника Джакомо Косту — старого капельмейстера собора Сан-Лоренцо — перестать смотреть на него с отеческой снисходительностью.
Но пальцы упрямо выдавали только чужие мелодии и их многочисленные вариации: то сладкие напевы Паизиелло, то бравурные подражания маршам французской революции и патетическим симфониям и клавирам.
Внутри же Никколо кипела какая-то огненно-яростная лава, бушевали неудержимые ураганы страстей, которым было тесно в рамках классической школы.
Паганини не знал, как обратить энергию и страсти, переполнявшие его изнутри, и найти способ выпустить их наружу.
Пальцы ныли от бесконечной игры и были покрыты пятнами крови и чернилами от многочисленных написанных партитур.

Везде лежали листы с нотами — исписанные и зачёркнутые, смятые и разглаженные, сложенные стопками и беспорядочно разбросанные. Ноты были везде —и на старом маленьком столике, служившем ему и рабочим, и обеденным, и на обшарпанном полу и даже на матрасе в углу, служившем ему кроватью…
Матрас-кровать у него была, но за последние несколько дней Никколо практически не спал. Погруженный в работу и свои мысли, он не чувствовал голода, а только пил воду.
Вот и сейчас в горле жутко пересохло и он взглянул в сторону кувшина, стоявшего на полу под окном.
И в этот момент звездный свет, мягко проникающий через трещины в черепице, стал ярче. Его искорки пролились на лунную тень от кувшина, отбрасываемую на разбросанные ноты. Эта волшебная смесь превратилась в серебристую дымку. Облачко ее замерцало, сгустилось, и материализовалось в большого серого котика…
—Кот-привидение!? Галлюцинация!? — вырвалось из пересохшего горла Паганини.
—А вот и не угадал! Хотя Реакция обычная и предсказуемая! Добрая ночь, Маэстро! — ироничный хриплый голос ответил ему прямо в голове.
—А кто же Вы!? —изумленный безмолвным ответом выпалил Никколо.
— Я —Байбаюш! И спасибо, что на Вы! Для друзей, можно Би-Би, по музыкальному Bb — си-бемоль. А мне удобнее будет называть тебя Николя! По-моему, звучит прекрасно?!
—Да, конечно! Так в детстве называла меня мама! А зачем ты здесь? — с чувством выдохнул потрясенный Паганини, рассматривая своего нового знакомого.
Байбаюш был пепельно-серебристым котиком. В его серой шубке мерцали таинственные искорки, будто кто-то рассыпал по ней снежинки и звёздную пыль. На лапках красовались мягкие, так же искрящиеся варежки. На шее поблёскивала цепочка с маленьким лунным кулоном.
Байбаюш улыбнулся и подмигнул левым изумрудно-зеленым глазом. при этом его правый, янтарно-желтый глаз изучающе смотрел на Никколо.
— Я добрый ангел ночи — занимаюсь сочинением, созданием и доставкой снов. Ну, если так тебе ближе — я композитор, музыкант и дирижер снов. — все так же безмолвно пояснил Байбаюш.
Он внимательно разглядывал комнату и разбросанные ноты:
—Я вижу, что у тебя тут небольшой кризис? Или так называемый творческий поиск?
—Бесконечный и безрезультатный поиск! — срывающимся голосом воскликнул Паганини.
—Именно поэтому я и здесь! Николя, ты действительно прекрасный музыкант, игра твоя виртуозна, но ты можешь достичь намного большего! Причем ты страстно этого желаешь, только не знаешь как.
— И пусть мое предложение прозвучит неожиданно, но, Николя, я пришел помочь и показать дорогу к новой музыке и к новому тебе!
—Но как это возможно!?
—Всему свое время… — Для начала выпей водички — негоже умереть от жажды в самом начале пути! — Байбаюш протянул ему кувшин.
Кувшин, к удивлению, оказался наполненным свежей холодной водой. Паганини схватил его и сделал несколько огромных глотков, оказавшихся необычайно вкусными.
—А теперь спать! И без возражений! — Байбаюш улыбнулся и снял с лапки варежку.
Одним взмахом он собрал все разбросанные ноты в одну стопу, натянул на нее варежку, и ловко взбил эту большую волшебную подушку.
Изумленный Никколо взглянул в улыбающиеся разноцветные глаза и неведомым образом оказался на своем матрасе, с чудо подушкой под головой и укрытый старым лоскутным одеялом.
—Баю-бай, Маэстро Николя! —это было последнее, что услышал Паганини и погрузился в сон.
Ему показалось, что он провалился в какую-то бездонную пропасть, но уже через миг он поднялся из нее и взмыл в такие же бесконечные небеса.
Медленно и очень плавно Никколо спустился с них и почувствовал опору под ногами.
— Налетался? Ну, тогда пока просто осмотрись — услышал он голос Байбаюша.
Паганини оглянулся и глазам его предстал удивительный пейзаж.
И пусть это был сон, но сейчас он был для него настоящей, яркой и осязаемой реальностью.
Никколо стоял посреди огромной прекрасной долины — слева и вдалеке, ближе к горизонту ее окружало теплое море, справа долину охраняли высокие горы с заснеженными вершинами, позади его, между горами и морем протянулся дремучий лес.
Сама же долина была плотно покрыта цветочным ковром — со стороны гор красовались подсолнухи. Поле, идущее к морю, было устлано маками.
— Огляделся? Ну тогда к делу— начнем с начала и будем внимательно слушать —вмешался в его наблюдения Байбаюш.
—Природа наполнена звуками. Она вся сплетена из них, даже тишина — это разновидность звука, а не его отсутствие…
— Смотри внимательно, а еще внимательней слушай то, что видишь, можешь даже нюхать и трогать все, но главное запоминай, как ты это слышишь.
Они медленно пошли по тропинке. Камушки тихо шуршали под их шагами, подсолнухи слева шептали тепло, а маки справа сонно вздыхали. Теплый ветерок ласково шелестел травой, лес глубоко дышал свежестью, горы же присылали тихий прохладный гул. Начался мелкий теплый дождик, и каждая дождинка звучала по-своему. И все это работало как единый огромный оркестр, где каждый вносил пусть маленький, но очень значимый вклад.
Даже звездочки, плотно окружив огромную луну, посылали свои тихие, но ни с чем не сравнимые вибрации и гармоники. Паганини завороженно вслушивался в окружающий мир. Он как будто заново открывал его для себя, и даже было ощущение, что он слышит его впервые…
—Слышишь? И как тебе такой подход к звуку и тишине? —тихо вмешался Байбаюш в его завороженное звукосозерцание…
—Да, это просто чудо! —прошептал очарованный Паганини. — Но неужели этого никто не слышал!? Это же так просто и очевидно!
—Слышали! Многие! Но пропускали мимо ушей! Люди вообще странные— создали себе системы правил и ограничений и сами себя загнали в их узкие и тесные рамки… Но ты же у нас Бунтарь! И все исправишь! —улыбнулся Байбаюш —Ты готов!?
—Да, конечно!
—Вот и замечательно! Осталось совсем немного! Проанализировать, обдумать и разложить свое новое видение! Прочувствовать его сердцем, и с душой записать результат в ноты! И останется только так же от сердца-от души сыграть! —Байбаюш говорил тихим вкрадчивым голосом, и описанный им план живой картинкой стоял перед глазами Паганини.
—Хотя сыграть-повторить можно и без нотной записи, если только для себя! Но ты же хочешь донести это людям и увековечить свое имя!? Это был не вопрос! —уже привычно улыбнулся Байбаюш — В многократных повторениях и бесчисленных произведениях и импровизациях, вариациях и аранжировках твое новое восприятие музыки, а значит и ты сам будете жить вечно!
—Спасибо, Би-Би! Я все понял и буду очень стараться! —воодушевленно воскликнул Паганини.
—Ну, пойдем тогда уже! —Байбаюш повернулся и шагнул на тропинку.
Глаза Паганини заволокло легким туманом, но он смело шагнул вперед и уверенно пошел вслед за ним.
Через несколько шагов туман в глазах рассеялся и Никколо снова оказался в своей темной тесной комнатке под крышей, сидящим на табурете перед столом. Байбаюш сидел рядом и все так же улыбался ему разноцветными глазами.
—Вот сейчас мы все и запишем! — тихо, но ободрительно сказал он и достал из второй оставшейся варежки большую золотистую свечу — Это нам пригодится — пламя свечи обостряет восприятие, очищает сознание и бодрит воображение!
—Да и просто при свете писать удобнее! Ты же не кот! — улыбнулся Байбаюш, легким щелчком коготков извлек яркую искру и зажег свечу. Комната наполнилась легкими ароматами меда и сандала.
Маленькое мерцающее пламя осветило стол, и Паганини понял, что теперь настал и его черед действовать.
—Извини, Би-Би, я прямо-таки не знаю, как подступиться и с чего начать!? Честно— просто страшно! — сбивчиво пробормотал Паганини.
— Не волнуйся, Маэстро! Давай начнем с начала! Возьми последовательность из нескольких созвучных нот, простую, как детская считалочка. Ноты сложим в такты, их соединим в квадрат… Еще возьми, к примеру то, чему тебя учили первым. Мажорную гамму. Вот и еще один квадрат. Ничего сложного. И наложи на это свое новое восприятие звука и тишины, то есть пауз между нотами. И сразу представляй как ты это играешь, как будто музыка уже живет не на бумаге, а наяву. И все у нас получится!
Никколо недоверчиво взял перо. Простой мажорный ход лег на желтоватую бумагу с разлинованным нотным станом.
— Теперь собери еще квадрат, — продолжил Байбаюш. — И сделай вид, что твой локоть живет отдельно от тела. Заставь руку прыгнуть через две октавы сразу.
А здесь… Добавь второй голос. И пусть они спорят друг с другом. Ну и так далее и в том же духе…Добавляй свои видения и настроение… По аппликатуре и технике исполнения — в какие-то моменты можешь представить, что у тебя отнялся палец, или вообще пропала струна…
—И не смотри так, Николя! В жизни всякое бывает, но я уверен, что тебя это не остановит! —И всегда исходи из того, что музыка живет не в самих струнах, а между ними! И что паузы и в нотной записи и настоящей музыке — это не пустота и тишина, а просто разновидность звука…— теплым дружеским тоном тихо объяснял Байбаюш.
Паганини склонился над столом. Перо порхало. Это больше не было похоже на ученическую тетрадь. Сухие формулы простых этюдов начали сплетаться в волшебный, ни на что не похожий музыкальный узор.
— Здесь ритм ломается, — прошептал Никколо, покусывая кончик пера. — Словно спотыкается о лесную корягу. А потом… Потом вступает пиццикато левой рукой. Как будто то родничок нашел себе выход среди камней.
— Маэстро! Я это слышу и это изумительно! — кивнул Байбаюш, глядя поверх плеча Паганини на плотные и нервные нотные строки.
— А финал?! — выдохнул Паганини.
Его рука сама вывела росчерк, где тема возвращалась, но уже измененная, минорная, переходящая в стремительный полет флажолетов.
— Мне кажется, если сыграть это быстро, звук начнет гореть, а если не спешить, то та же самая мелодия звучит очень шутливо, игриво и забавно.
—Я счастлив, что ты все понял правильно, дорогой Николя! И в вашем прекрасном языке есть самое подходящее название такому замечательному произведению!
—Предлагаю назвать его Capriccio!
Паганини и Байбаюш смотрели на исписанный лист, на нем не было пышных посвящений королям или герцогам. Только сухие нотные значки, складывающиеся в абсолютную свободу…
Свеча догорела. Светало…
Первый лучик утреннего солнца осторожно пробрался к улыбающемуся во сне Паганини и прилег на подушку рядом. Никколо открыл глаза. Байбаюш сидел рядом.
—Доброе утро, Николя! Я все еще здесь, но это уже не сон!
—Доброе утро, Дорогой Байбаюш! Это было прекрасно! Столько всего случилось, и встреча с тобой, и Каприччо, и обретение нового себя… А дальше что!?
—Осталась самая малость! Иди и играй! Поделись с людьми своей радостью и Capriccio! —И все будет хорошо! — на прощанье улыбнулся Байбаюш и растворился в рассветном тумане…
По воскресеньям Паганини часто играл в небольшой церкви недалеко от своего дома. Прихожане любили Никколо и с удовольствием слушали его музыку.
Паганини решил, что первыми слушателями его будут именно они.
Он еще раз пробежал глазами по листу с записанными ночью нотами, взял скрипку и решительным шагом вышел на улицу.
Утреннее солнышко весело играло над просыпающимся городом. Шагая по узкой улочке Паганини поймал себя на том, что он слышит, как оно улыбается. Никколо улыбнулся в ответ и вошел в церковь.
Собор встретил его прохладой и тихим колышущимся потрескиванием многочисленных свечей и лампадок. Людей сегодня было больше, чем обычно, и все лавки были заняты.
Паганини прошел на свое привычное место и скромно встал в углу рядом с входом.
Он внимательно осмотрелся, и, подняв глаза к куполу, еще раз прислушался к пространству.
Никколо нежно прижал свою старую скрипку и очень осторожно провел смычком по струне.
Из скрипки легким мотыльком выпорхнула первая, очень тихая и трепетная нота.
За ней последовала следующая, более смелая и яркая. Они смешались и закружили в воздухе. И вот уже за ними вслед полилась магическая вереница звуков —звуки скрипки взлетали и падали, она дышала и стонала, вскрикивала и замолкала, скрипка смеялась и плакала, она просто жила…
Скрипка Паганини, как живая, разговаривала одновременно и сама с собой, и со всеми присутствующими, и с каждым из них лично…
Пальцы Никколо невероятно быстро скользили по грифу. Они стремительно летали над струнами и между ними. Смычок порхал вокруг скрипки.
Волны волшебной музыки наполняли церковь и проникали в души прихожан. Огоньки свечей потрескивали и раскачивались ей в унисон. Музыка торжествовала везде…
И даже лики на стенах собора улыбались…
И вот уже заключительные ноты пролетели по залу, закружились, поднимаясь под самый купол. Там они не остановились, а продолжили свой путь домой — к небесам, откуда они и спустились на время…
В церкви наступила тишина. Изумленные услышанным люди, не могли выразить своих чувств — крики восхищения здесь были неуместны, так же, как и банальные аплодисменты… Люди просто перешептывались и переглядывались, многие с необъяснимой радостью, а некоторые со слезами на глазах—не было только равнодушных и безучастных…
Сегодня среди прихожан оказался и Джакомо Коста — старый учитель Паганини.
В тишине он поднялся с лавки, подошел к Никколо и тихо сказал:
— Никколо, я слышал многое, но не знаю, как ты это сделал. Техника у тебя всегда была на высоте. Но сегодня в твоей музыке звучала живая Душа! Никколо Паганини! Я горжусь тем, что ты мой ученик!
—Спасибо, Учитель! —Паганини почтительно поклонился, прижимая к груди скрипку.
Через час Паганини сидел на лавочке рядом с собором.
—Маэстро! Так я назвал тебя авансом при нашей первой встрече. Так сказать, в счет будущих заслуг! — прозвучал вкрадчивый голос Байбаюша
—Дорогой Николя! Поздравляю тебя с блестящей премьерой! И теперь ты совершенно заслуженно можешь именоваться Маэстро Паганини!
—Спасибо, Дорогой Байбаюш! — радостно выдохнул Паганини.
—И все будет хорошо!.. —тихо улыбнулось в ответ

Байбаюш и Фараон

Фараон — Царь египетский сидел на белоснежной дворцовой веранде и задумчиво смотрел, как кровавый диск раскаленного африканского солнца с шипением опускается за зыбкую линию горизонта.
Вечерний туман жадно слизнул его последние лучи. Пурпурно-золотой небосвод сгустился и угас.
И уже через мгновение мягкий бархат ночи укрыл пустыню своим плотным плащом.
Вот так вот и жизнь пройдет: закат за восходом, день за день, и луна за луной — с философской обреченностью размышлял Фараон.
С этими грустными мыслями он прошел в прохладные царские покои и утомлённо опустился в глубокое кресло.
на покрытом исписанными папирусами огромном столе Фараон зажег маленький масляный светильник
В его зыбком свете, сопровождаемом легким ароматом сандала, на фоне бесконечно черного неба в оконном проеме вырисовался загадочный серебристо туманный силуэт.
Через несколько мгновений его облачная дымка погустела, потемнела, и материализовалась в волшебного котика, уютно разлегшегося на подоконнике.
Этот удивительный призрак-кот-силуэт потянулся, выгнул спинку и грациозно спрыгнул на пол.
— Добрая ночь, Государь — безмолвно приветствовал он Фараона.
— Воистину Добрая! Дорогой Байбаюш! Давно не виделись! — искренне обрадовался Фараон в ответ.
Байбаюш, или для друзей просто Би-Би — так звали загадочного ночного гостя Фараона.
Они были очень дружны уже долгие годы, и поэтому Би-Би мог так же обращаться к Царю по-простому:
—Дорогой Фара! Давно-недавно — все относительно — улыбнулся Байбаюш
— Но ночи тут у вас реально очень темные, прямо темень такая не относительная, а абсолютная! — все так же безмолвно продолжил мысль Байбаюш.
—Да, я уже думал над этим — указом нужно ввести определение "Тьма Египетская". Но Главное — постоянно думаю, какая память останется после меня!? — несколько печально вздохнул Фараон.
—Светлейший, ты же знаешь, что лучший памятник себе, это долгая память людей о добрых делах твоих. Чем больше добра, тем дольше память и соответственно, тем больше памятник— все так же безмолвно попытался успокоить его Байбаюш.
—Так-то так! Не спорю! И добро стараюсь творить, ежедневно и неустанно. Нерукотворный, так сказать, памятник уже есть! Да! но хотелось бы чего-нибудь физического. — ответил Фараон, и задумчиво продолжил:
—То, что можно пощупать, посмотреть — ведь даже у простых добрых людей есть хоть и простые, но осязаемые памятники, а я все-таки Фараон.
—Полностью согласен с тобой, Величайший! Давай соберемся и обязательно что-нибудь придумаем. Небеса тебе в помощь, а я просто подскажу некоторые вводные данные. И точкой отсчета у нас будет аксиома — скромность украшает человека — Байбаюш выдохнул и продолжил:
— Так что, Светлейший, невзирая на все твое величие и прочие заслуги и достоинства, давай обойдемся без этих всяких башен, вышек, обелисков и высоких оград!
—Да, но тогда остается просто плита, а это как-то скучно! – попытался возразить Фараон.
— Согласен, Государь! Плиты мы оставим простым смертным, а для тебя из простых вещей и понятий возьмем простые фигуры и будем с ними работать — успокоил его Байбаюш
—Кажется, начинаю понимать! Например, круг!? — воодушевился Фараон.
— Ну да, принцип такой, только маленькое Но! Круг — это совершенство, а мы еще только на пути к нему. Так что давай возьмем что-то другое — например квадрат. — предложил Байбаюш и, видя дружескую заинтересованность, продолжил:
— Используем несколько квадратов, но так, чтобы получился не скучный банальный куб, а что-то посвежее и интереснее:
—Один квадрат в основание, а пару квадратов поделим на треугольники. — Начало положено, а там сообразишь, на то ты и Светлейший! — улыбнулся Байбаюш.
Внутренне Фараон воодушевленно загорелся, но дневная усталость и исходящее от Би-Би спокойствие закрывали ему глаза и, сладко зевнув, он склонился прямо над столом и провалился в мягкие объятия сна.
— Сладких снов, Государь — тихо сказал Байбаюш
— Сладких снов, Би-Би — пробормотал в ответ Фараон.
— Поспишь тут с вами, так-то я на работе — подумал Би-Би, но произнес:
— Баю-Бай, Фара! — И растворился в темноте…
Когда через какое-то время Байбаюш снова вернулся в комнату, он застал Фараона все так же склонившимся на стол и мирно спящим прямо на разбросанных по нему папирусах.
Один из них, плотно исписанный и расчерченный, лежал прямо под ладонью Фараона. Этот папирус особенно заинтересовал Байбаюша.
Его глазам предстал план-чертеж удивительного строения— тонкие черные линии образовывали на папирусе таинственное сооружение на фоне пустыни. Его силуэт удивил даже много повидавшего Байбаюша — что-то гипнотическое было в этом сочетании простых линий, складывающихся в простые фигуры, которые в свою очередь образовывали удивительно гармоничную композицию.
И, как будто разбуженный вздохом удивления, Фараон приподнял голову со стола и открыл глаза.
—Добро Утро, Фара! Вижу, что и ночь выдалась не только доброй, но и продуктивной!
—Доброе, Би-Би! Ну и как тебе? —Фараон кивнул в сторону папируса.
— Изумительно, Государь!
— Осталось понять, что это такое. — улыбнулся в ответ Байбаюш.
—Да я и сам не знаю, как-то оно само так вышло, как приснилось, так и получилось. —как бы извиняясь пробормотал Фараон.
И очень замечательно получилось! Величественно в своей простоте! Я бы даже сказал божественно— смягчил его смущение Би-Би:
— Я вижу гармонию всего — это как соединение четырех сторон света и четырех стихий! Все в одном! И назовем мы это так же таинственно — Пирамида!
—А что это!? - удивленно выдохнул Фараон.
—Сам не знаю! — улыбнулся Би-Би: — Но есть встречный вопрос!
—А это что такое? - Байбаюш указал на небольшой отдельный фрагмент-эскиз, пририсованный на папирусе рядом с пирамидой.
—Ну, это я так—для себя, для Души, для радости и эстетики! Не гробницами едиными…— тихо пробормотал Фараон.
—Государь! Вот так вот ты мудро объединил женщину и котика! Что есть лучшего под небесами — в одном образе! — одобрительно улыбнулся Байбаюш:
—А это чудо как назовем?
—Мне приснилось, что ее зовут Сфинкс! — на выдохе выпалил Фараон.
—Гениально! Хотя и ничего непонятно! —подытожил Би-Би:
—Но что-то мне подсказывает, что на ближайшие тысячи лет человечеству будет чем заняться—тебя вспоминать, и загадки наши разгадывать…
—Интересно было бы посмотреть, что там в будущем — задумчиво произнес Фараон.
Байбаюш улыбнулся:
—Дорогой Фара! Будущее— это где-то там и потом, просто живи настоящим!
—Жизнь там, где ты — здесь и сейчас! Живи, мечтай, иди до конца и обязательно воплощай задуманное!
—И сегодня чудесный день для добрых дел! —
на прощанье улыбнулся Байбаюш и растворился в рассветном тумане…

Знакомьтесь, Байбаюш

Байбаюш— Добрый Ангел Ночи.
Имя Байбаюш звучит одинаково на всех языках Мира и Вселенной. Также он отзывается на имя БиБи (латинское B.B.)

Несмотря на свое волшебное происхождение, Байбаюш вполне реален и незримо присутствует в жизни каждого человека.

Байбаюш уже много-много лет еженощно и круглосуточно приносит людям сны и сновидения.
Личность его абсолютно непубличная и за свою долгую-долгую жизнь впервые в сети он упоминается в тексте "Байбаюш: Колыбельная".

Внешне Байбаюш — сказочное сочетание мудрого котика и прекрасной бабочки.
Он легкий и пушистый, как облачко. В его пепельно-серой шубке переливаются серебристые звездочки-снежинки.

Глаза Байбаюша загадочно-добрые и разного цвета— один янтарно-желтый, как у отважного тигра, другой изумрудно-зеленый, как у мудрой змеи, а в бездонных его зрачках отражается звездное небо.
Байбаюш на все смотрит с теплом, удивлением, и легкой философской улыбкой, как будто знает какой-то очень хороший секрет…

От бабочки ему достались небольшие радужно- прозрачные крылышки на спине—днем они невидимые, но в лунном свете переливающиеся волшебными красками.

На лапках у Байбаюша надеты волшебные варежки— они делают бесшумными его ночные путешествия, а также помогают ему протирать блеск Луны и звезд и взбивать пух ночных облаков.
В общем, Байбаюш просто прекрасен, как бывает прекрасен котик...

P.S. Вы уже встречались с Байбаюшем, просто возможно не знали об этом. В любом случае вы с ним ещё встретитесь. Обязательно...

Байбаюш: Колыбельная
*
Спи, Мой Ангел, баюбай,
С Байбаюшем засыпай.
Баю, Милый, баюбай,
С Байбаюшем засыпай.

Байбаюш — волшебный котик,
К милым деткам он приходит.
Сны кладет им на подушку,
Тихо сказки шепчет в ушко.

Спи, Родной Мой, баюбай,
С Байбаюшем засыпай.
Спи, Любимый, баюбай,
С Байбаюшем засыпай.

Байбаюш к тебе идет,
Сны волшебные несет.
Лапкой он луну ласкает
И звезды в небе зажигает.

Спи, Мой Кроха, баюбай,
С Байбаюшем засыпай.
Баю, Милый, баюбай,
С Байбаюшем засыпай.

Спи, Малыш, и и в тишине
Байбаюш придет к тебе.
Шагает он на мягких лапках
В чудо-варежках и шапке.

Спи, Мой Ангел, баюбай,
С Байбаюшем засыпай,
Баю, Сладкий, баюбай,
С Байбаюшем засыпай.
*

Снегурочка. Возрождение. Сказка с хорошим концом
Верь. Надейся. Люби. — Живи...

Часть Первая (Максимально бережный пересказ русского народного, фольклорного исходного варианта очень грустной сказки «Снегурочка»)

Где-то на свете белом жили-были Дед и Баба. Очень долго они вместе жили, жили ладно, в любви и согласии. Жили в мире, достатке и здравии. Но большая печаль омрачала их— Не дал Бог им ни сына, ни доченьки. Дед и Бабка их звали по возрасту, внуков ведь у них тоже не было.

Вот на землю пришла зима вьюжная, замело все сугробами снежными. Детвора высыпала на улицу играть-веселиться, а Бабка с Дедом на них из окна глядят, да печаль свою вспоминают.

Дед задумался крепко и выдохнул: —А что, Бабка, давай хоть из снега себе мы любимую сделаем дочку. —Да, конечно, давай!— отвечает она и на улицу засобиралась.

И Дед быстро накинул тулуп и вышли они на широкий двор. И с большою Надеждою, и с Верой в лучшее вместе взялись они из снега себе милую дочку лепить. Дружно так скатали они большой первый ком, к нему ножки и ручки приладили, затем голову снежную сверху приставили. И с Любовью ей личико Дед доваял — носик, лоб, подбородок, ротик и глазки. Ловко лепит Дед дочку из снега, Бабка тоже вовсю старается.

И о чудо! Глядят — а у Снегурочки глазки открылись, губки порозовели. С улыбкою тихой смотрит она, а в глазах стариков слезы радости. Потом тихо кивнула головкою, шевельнула ножками, ручками. Потянулась она, снег с себя снег отряхнув, и несмело пока из сугроба холодно-снежного в этот мир людей живая шагнула девочка.

Бабка с Дедом, ликуя, обнимают ее, сквозь счастливые слезы целуют доченьку. И с огромной Любовью глядят на нее, в дом ведут и не налюбуются. Вот теперь и у них есть доченька и назвали ее Снегурочкой. Рождена из снега небесного и Любви земной Человеческой.


Дед и Бабка живут с прибавлением, со своей нечаянной радостью. Души в своей дочке не чают и никак на нее не нарадуются. А Снегурка растет раскрасавицей, да еще и смышленая умница, и ко всем-то она ласкова, да всегда непременно приветлива. И любая ладится работа в ее умелых руках, ну а песню запоет, так все заслушиваются.

Утро-вечер, день за день прошла-отступила зима. Мир пригрело весеннее солнышко, на проталинках темных уже зеленеет трава, над лугами кружатся жаворонки.
Только вдруг погрустнела Снегурочка.
—Что с тобою, дочурка? — беспокоится Дед. — Как-то ты невеселая стала?
—Или плохо тебе, или что-то болит? Расскажи нам! — волнуется Бабка
— Не тревожьтесь, Родные! — отвечает она, — я в теньке посижу и отпустит грусть...

Дни за днями в недели сплетаются, а Снегурочка все печалится. Вот уже и последний снег стаял, на лугах цветы распустились, птицы звонко щебечут, вернувшись домой. А Снегурочка все печальнее, да и день ото дня молчаливее. И от солнца она все скрывается. Все бы ей холодок, да тень прохладная. Ну а лучше всего если дождичек…

Раз на небо надвинулась темная туча, туча черная и огромная. Потемнело враз, и под страшный гром вдруг на землю посыпался холодный град. Все кругом разбежались-попрятались. Лишь Снегурочка граду этому так возрадовалась, точно это жемчужные бусины.

Но на небо вернулось солнышко. Растопило град, а Снегурочка в слезы. Да так горько она убивалась, как сестра по брату родному.

Вот и лето пришло за весною вслед. Пошли девушки в лес на гулянье. Собрались и кличут Снегурочку:
— Собирайся, подружка-Снегурочка, с нами в лес гулять, развлекаться-плясать. песни петь, да играть-веселиться.
Не хотела Снегурочка с ними в лес идти, но тут Бабка ее попросила:
—Ты уж, Дочка, пойди. Погуляй-поиграй с подружками!

С неохотой большой согласилась она. Пошли девушки со Снегурочкой в темный бор. На полянке цветочки взялись собирать, с них венки плести, да под песни водить хороводы. Всем на радость гулянье, лишь Снегурке одной все по-прежнему грустно-невесело…

Свечерело уже, и набрали девчата веток-хворосту, враз они разложили огромный костер и забаву придумали новую. Встали девушки в ряд и с разбегу давай все через огонь друг за дружкою весело прыгать.

Посмотрела на это и, сердце скрепя, позади всех Снегурочка встала. Девчата задорно прыгают через костер. Смех над лесом и веселье всеобщее. А когда подошел Снегурки черед, разбежавшись, она смело прыгнула.

Над огнем пролетая, огляделась она, и вмиг вспомнила дом и родителей добрые лица. Улыбнулась печально огня языкам и в вечернем тумане растаяла…

Превратилась она в нежное облачко. Обратилось облачко белой лентой туманной, та взвилась над землей высоко к небесам, полетела и в бездне пропала…

Средь веселья девчата услышали, как за ними шепнуло жалобно:
— «Ау!»
Обернулись все — нет Снегурочки. Стали громко они звать-аукать ее:
—Ау! Снегурочка! Ау!
Но в лесной тишине только грустное эхо откликнулось…

Часть Вторая

Продолжается жизнь, Дни за днями идут, и закаты сменяют рассветы. За Весною на Землю уже Лето пришло.

Жизнь и время текут и все, как всегда, только горе не уменьшается. Не понять, не принять Деду и Бабкой потери своей. Столько горестных слез они пролили, что и небу дождями не выплакать…

Каждый день они ходят к полянке в бору, на место пропажи их доченьки. И часами они бродят по лесу и аукают до обессилия. Но на все их мольбы и ауканья отвечает лишь эхо в лесной тиши, да все так же печально журчат ручьи, по замшелым камням перекатываясь.

Изможденные горем и долгой ходьбой возвращаются в дом они. Дом, теперь уж пустой, встречает их и усаживает к окошку.

И как прежде они в то окошко глядят, и хоть нечего ждать, но надеются. Хоть Надежды и мало, очень мало, но есть. Верить в чудо и Жить дальше надо…

И в какой-то из этих бесчисленных дней, что они провели у окошка, в рассветных лучах в утренней тишине, незнакомец к ним шел по дорожке. Опираясь на посох, он шагал от ворот через двор, шаг его бесшумный, но твердый. Тихо скрипнула дверь, он шагнул чрез порог.

— Дому — Мир, Дню — Добро! — незнакомец с поклоном сказал, улыбнувшись глазами хозяевам.
— Вас все знают, вы — Дедушка, Бабушка.
— Ну, а я — Ау. Вам и мне так привычнее будет.
И как будто не видя изумление их, он продолжил — А я к вам по делу.

От него веяло какой-то неземной могущественной силой, волшебством с ароматами дремучих лесов и бесчисленных пройденных верст, и дождем над бескрайнею степью. Дом как будто заполнил шорох ручьев, шум дождя и осенняя тишь. Замер Дом в ожидании Чуда...

Ау был крепкий, высокий, лицом молодой, длинные густые волосы цвета лунного серебра. Бабка охнула тихо: — Молодой, весь седой! На что странник ничуть не смутился.

И она заглянула ему в глаза, посмотрела и в них утонула...
А в бездонных глазах Ау увидала она отражение звездного неба, в них и пламя Венеры и холод Луны, и земные и неземные края, те, где был он, и пока еще не был...

И, с трудом оторвавшись от взгляда Ау, вдруг опомнилась и засуетилась:
— Может чаю, милок, или что-то еще? Чаем мы, что путь твой был долог?
— Благодарствуйте, Бабушка! — молвил Ау, — Мне б водицы, да хлеба горбушку.
Родниковой воды он глоток отхлебнул, и глазами опять улыбнулся:
— С праздником, Добрые вы мои!
С почтением он черный хлебец надкусил и продолжил:
— За печалью своей вы забыли, что день то сегодня какой! Наступил Купала — лучший день для чудес! Будем Верить и небо нам в помощь!

— На земле и на небе — продолжил Ау — всем известно про вашу пропажу. Но, Хорошая Новость — дочка ваша Жива! Да! Жива! В злополучный тот день не погибла она, только так неудачно пропала…

— Это сложно понять и объяснить, но заблудилась она в МеждуМирье — это даже не место, а пустота — там, где уже не Быль, но пока еще и не Небыль…
И с тех пор, как застряла она меж миров, она Любит и Ждет, слышит вас каждый день! Сердцем с вами Живет! Но не может вернуться! Она Верит, старается и Надеждой полна! К сожаленью, немножко не хватает ей сил, чтобы вырваться к людям любимым…

— Горю Вашему сложно, но можно помочь, и сегодня мы этим займемся. И всего-ничего — нужно пару вещей — ваша любовь и сосулька-иголка. И щепоть волшебства и сноровка. Любовь у вас есть, остальное найдем, а сноровиться я расстараюсь. Не волнуетесь, все будет у вас хорошо, прямо как на духу обещаю!

С изумлением Дед с Бабкой глядят на него:
— Неужели!? — вопрос незвучащий.
— Да, конечно! — Безмолвно ответил Ау, в глазах искрой и тихой улыбкой.

Бабка руки сложила, глаза к небесам, и в мыслях от всего отстранилась. Дед спустился в ледник и сосульку оттуда бережно он достал, ту, что с дня рождения снегурки хранилась.

Та сосулька была словно из хрусталя, в лунных бликах и искрами тайны. Аккуратно ее он Ау протянул, тот с поклоном ее в руки принял. Осторожно лучиной в ней ушко он прожег - получилась чудо-иголка!

— Ну, айдате уже! Берите Иглу! — Их ободрил Ау — Добрый путь! И небо нам в помощь!
Ау встал, посох сжал и шагнул на порог, Дед и Бабка за ним поспешили. Твердым шагом уверенно вел их Ау. Взявшись за руки, шагали они через двор к той дорожке, им печально знакомой. За околицу вышли и направились в бор, смутно видный в рассветном тумане. Так какое время в молчании брели, и пришли к злополучной поляне.

Мысли их прочитав, промолвил Ау:
— Это как посмотреть, и смотря для чего! — Для хорошего дела и место хорошим становится. Вот и радуга ждет нас! — указал он вперед, и ободрительно им улыбнулся.

И действительно, там посреди вдруг чудесно расцветших папоротников, в центр поляны, спустившийся прямо с небес, упирался в землю край радуги.
Изумленно Дед с Бабкой на это глядят. Удивляются чуду природному.
— Так-то вот уже лучше! —заметил Ау, и привычно уже улыбнулся.

— Не волнуйтесь, не бойтесь! Вставайте вот тут. — Место посохом он указал им. — Все идет хорошо, доставайте иглу, и вдвоем очень крепко держите! Думайте о хорошем! Только о лучшем, все что было у вас, и о том, что еще только будет. И в надеждах и чаяниях своих, вы ни на гран, ни на миг не стесняетесь! И всю веру в добро, и всю вашу любовь в мыслях этой игле передайте! — Так сказал им Ау и ,подмигнув, отошел навстречу радуге.

Бабка с Дедом крепко взялись за иглу и всю душу, все мысли направили к ней, все, что было и будет ей в мыслях внушали. Через миг потеплела сосулька-игла, чрез минуту заметно нагрелась. И вот уже докрасна раскалилась игла. Но не тает сосулька и рук им не жжет, тут Ау подошел:
— Славно вы потрудились!

Аккуратно из рук их он принял иглу: — Ну, осталось еще только крикнуть «Ау»! — тихо он пояснил им.
И с иголкой в руке к радуге он шагнул, опираясь на верный посох. Ближе к ней подошел, и за край защипнув, на себя потянул. И в руке у Ау, будто сжалась она, расщепляясь на нити цветные. Нитки радуги Ау в ладони помял, потянул-покрутил.
Дед и Бабка вовсю изумленно глядят, на Ау и на радуги преображенье. Ау нитки на посох навил-намотал, уплотнил их. И через мгновенье им предстала чудо-бечевка. Цвета радуги была она и светилась внутри, будто в ней звездный блеск на небе.

— Так-то лучше! — Ау улыбнулся и бечевку он в ушко иголки продел. Деду с Бабкой кивнул:
— Ну, давайте! — Ау!
Ободряюще он на них посмотрел, и они из всех сил прокричали:
— Ау! Снегурочка! Ау!
Так старались они, что от их "ау!", колыхнулась трава на поляне.
От земли и от леса отразилось "ау!" Повторилось шесть раз и затихло.
— Вот вы громкие! — вновь улыбнулся Ау. — Но еще подождите мгновенье.

И седьмое "ау» уже в тишине к ним вернулось, как звука виденье. Не земля и не лес им вернули его, а "ау" это сверху спустилось.
И в том месте, откуда явилось оно, Ау небо пронзил иголкой. Та с шипением тихим в воздух вошла, за собой потянув бечевку. В этом месте Ау на небо свой первый стежок наложил. Чрез него он по воздуху круг прочертил и по линии этой продолжил.
Аккуратно по небу плотно клал он стежки. Были руки Ау очень ловки. И по кругу шов в воздухе он замкнул-соединил. и промолвил:

— А дальше посмотрим!..

И в том месте, где шов обметал небосвод зародилось стихии движение. Воздух в нем покраснел, точно угли в печи, зазвенел-задрожал и расплавился. Из него появилась зеркальная круглая гладь с отражением неба звездного. Дед и Бабка на это изумленно глядят, и Ау напряжен отрешенно…

В глубине отраженья дрогнул тень-силуэт, лес кругом зашумел и затихло все. Следом молний сверканье, громыхнул жуткий гром, но чрез миг засияло Солнышко.

Силуэт погустел-колыхнулся. И о чудо! Из зеркала к ним, в белый мир шагнула прекрасная девушка. То была их Снегурочка, точно она! Только стала взрослее и краше. Бабка за сердце, Дед весь в слезах, только слезы уже от счастья.

— Ай, да Ау, вот ты молодец! — Радостно-тихо Ау прошептал— было всяко, но это прям Чудо!

А Снегурка несмело сделала шаг по земле. Потянулась, по кругу плечами качнула. Грациозно и плавно руками взмахнула, и стремглав к родителям бросилась.
Дед и Бабка ликуют, и навстречу ей руки раскинули. И в улыбках широких и в счастья слезах, целовать-обнимать ее бросились. Они только поверили в счастье свое, слов пока еще нет, только радость. Радость плещет из них, как весенний ручей.

А Ау рядом с ними тихо стоял, опираясь на старый посох.
- Вот и все хорошо, как обещал, — тихо он прошептал, и в глазах его звезды ликовали за них.
Радость встречи счастливой сердцем с ними он разделял. С ними счастлив он был, но: — Это дело семейное. — тихо он произнес. И в ликованье Семьи он по скромности не вмешался.

Дед и Бабка с Снегурочкой, всей Счастливой Семьей с объятьями к нему подбежали:
— Уж не знаем, Ау, как тебя благодарить! Не измерять ничем наше счастье!
— Вот спасибо! Работа такая... Ваш подарок мне — добрая память людей и у каждого своя дорога. Вам втроем дальше долго и счастливо жить! Жить с добром и любовью! Как и было, но еще лучше даже! Хорошо тут у вас, но мне дальше идти. Много дел, я и так задержался. Про себя не уверен, но про вас точно знаю. Обещаю, что вас будут помнить всегда! И жить будете не как, а прям в Сказке!

— Навсегда! — тихо он повторил, улыбнулся и с эхом смешался…

Навсегда...

***
Записано в ночь на Ивана Купала - 7 июля 2026, Чистополь